Неточные совпадения
— Не напоминай, не тревожь прошлого: не воротишь! — говорил Обломов с мыслью на лице, с полным сознанием рассудка и воли. — Что ты хочешь делать со мной? С тем миром, куда ты влечешь меня, я распался навсегда; ты не спаяешь, не составишь две разорванные половины. Я прирос к этой яме
больным местом: попробуй оторвать — будет
смерть.
Когда он проснулся, вместо известия о
смерти брата, которого он ждал, он узнал, что
больной пришел в прежнее состояние.
Он у постели
больной жены в первый раз в жизни отдался тому чувству умиленного сострадания, которое в нем вызывали страдания других людей и которого он прежде стыдился, как вредной слабости; и жалость к ней, и раскаяние в том, что он желал ее
смерти, и, главное, самая радость прощения сделали то, что он вдруг почувствовал не только утоление своих страданий, но и душевное спокойствие, которого он никогда прежде не испытывал.
Доктор и доктора говорили, что это была родильная горячка, в которой из ста было 99 шансов, что кончится
смертью. Весь день был жар, бред и беспамятство. К полночи
больная лежала без чувств и почти без пульса.
С рукой мертвеца в своей руке он сидел полчаса, час, еще час. Он теперь уже вовсе не думал о
смерти. Он думал о том, что делает Кити, кто живет в соседнем нумере, свой ли дом у доктора. Ему захотелось есть и спать. Он осторожно выпростал руку и ощупал ноги. Ноги были холодны, но
больной дышал. Левин опять на цыпочках хотел выйти, но
больной опять зашевелился и сказал...
Левин, которого давно занимала мысль о том, чтобы помирить братьев хотя перед
смертью, писал брату Сергею Ивановичу и, получив от него ответ, прочел это письмо
больному. Сергей Иванович писал, что не может сам приехать, но в трогательных выражениях просил прощения у брата.
И он вкратце повторил сам себе весь ход своей мысли за эти последние два года, начало которого была ясная, очевидная мысль о
смерти при виде любимого безнадежно
больного брата.
Брат лег и ― спал или не спал ― но, как
больной, ворочался, кашлял и, когда не мог откашляться, что-то ворчал. Иногда, когда он тяжело вздыхал, он говорил: «Ах, Боже мой» Иногда, когда мокрота душила его, он с досадой выговаривал: «А! чорт!» Левин долго не спал, слушая его. Мысли Левина были самые разнообразные, но конец всех мыслей был один:
смерть.
— А то здесь другой доктор приезжает к
больному, — продолжал с каким-то отчаяньем Василий Иванович, — а
больной уже ad patres; [Отправился к праотцам (лат.).] человек и не пускает доктора, говорит: теперь больше не надо. Тот этого не ожидал, сконфузился и спрашивает: «Что, барин перед
смертью икал?» — «Икали-с». — «И много икал?» — «Много». — «А, ну — это хорошо», — да и верть назад. Ха-ха-ха!
«Что, как ты себя чувствуешь?» Завозился
больной на печи, подняться хочет, а весь в ранах, при
смерти.
Чувствую я, что
больная моя себя губит; вижу, что не совсем она в памяти; понимаю также и то, что не почитай она себя при
смерти, — не подумала бы она обо мне; а то ведь, как хотите, жутко умирать в двадцать пять лет, никого не любивши: ведь вот что ее мучило, вот отчего она, с отчаянья, хоть за меня ухватилась, — понимаете теперь?
— Не стану я вас, однако, долее томить, да и мне самому, признаться, тяжело все это припоминать. Моя
больная на другой же день скончалась. Царство ей небесное (прибавил лекарь скороговоркой и со вздохом)! Перед
смертью попросила она своих выйти и меня наедине с ней оставить. «Простите меня, говорит, я, может быть, виновата перед вами… болезнь… но, поверьте, я никого не любила более вас… не забывайте же меня… берегите мое кольцо…»
«
Больной человек. Естественно, что она думает и говорит о
смерти. Мысли этого порядка — о цели бытия и прочем — не для нее, а для здоровых людей. Для Кутузова, например… Для Томилина».
Вера Петровна писала Климу, что Робинзон, незадолго до
смерти своей, ушел из «Нашего края», поссорившись с редактором, который отказался напечатать его фельетон «О прокаженных», «грубейший фельетон, в нем этот
больной и жалкий человек называл Алину «Силоамской купелью», «целебной грязью» и бог знает как».
— Если бы я даже эту самую штуку и мог-с, то есть чтобы притвориться-с, и так как ее сделать совсем нетрудно опытному человеку, то и тут я в полном праве моем это средство употребить для спасения жизни моей от
смерти; ибо когда я в болезни лежу, то хотя бы Аграфена Александровна пришла к ихнему родителю, не могут они тогда с
больного человека спросить: «Зачем не донес?» Сами постыдятся.
Прежний домик свой она продала и теперь проживала с матерью почти в избе, а
больной, почти умирающий Смердяков, с самой
смерти Федора Павловича поселился у них.
…Три года тому назад я сидел у изголовья
больной и видел, как
смерть стягивала ее безжалостно шаг за шагом в могилу. Эта жизнь была все мое достояние. Мгла стлалась около меня, я дичал в тупом отчаянии, но не тешил себя надеждами, не предал своей горести ни на минуту одуряющей мысли о свидании за гробом.
Я часто, очень часто чувствовал людей как угрожаемых
смертью, как умирающих и представлял себе молодых и радостных как
больных, постаревших, потерявших надежды.
— Да…
Смерть — самый счастливый исход для таких
больных.
Был вызван из Узла доктор Сараев, но
больной уже не нуждался ни в чьей помощи:
смерть была не за горами.
Ночью с Ляховским сделался второй удар. Несмотря на все усилия доктора, спасти
больного не было никакой возможности; он угасал на глазах. За час до
смерти он знаком попросил себе бумаги и карандаш; нетвердая рука судорожно нацарапала всего два слова: «Пуцилло-Маляхинский…» Очевидно, сознание отказывалось служить Ляховскому, паралич распространялся на мозг.
Матушка и прежде, вот уже два года, точно как бы не в полном рассудке сидит (
больная она), а по
смерти родителя и совсем как младенцем стала, без разговору: сидит без ног и только всем, кого увидит, с места кланяется; кажись, не накорми ее, так она и три дня не спохватится.
Штофф и Мышников боялись не
смерти Стабровского, которая не являлась неожиданностью, а его зятя, который мог захватить палии с банковскими делами и бумагами.
Больной Стабровский не оставлял банковских дел и занимался ими у себя на дому.
— Полноте, Патап Максимыч, перестаньте, — успокоивал его лекарь, отстраняясь от рыдавшего у ног его тысячника. — Вот осмотрим
больную, сделаем что нужно… Бог милостив, не всякая болезнь к
смерти бывает.
Больного я не видел. К нему уже не пускали. Он часто лишался сознания, но и в день
смерти, приходя в себя, все спрашивал: есть ли депеша"от Коли", то есть от Н.П.Огарева. Эта дружба все пережила и умерла только с его последним вздохом. Позднее, уже в России, я взял этот мотив для рассказа"Последняя депеша". Такой дружбы не знали писатели моего поколения.
Вначале я был настолько наивен и молодо-прямолинеен, что, при настойчивом требовании, говорил
больному правду; только постепенно я понял, что в действительности значит, когда
больной хочет правды, уверяя, что не боится
смерти; это значит: «если надежды нет, то лги мне так, чтоб я ни на секунду не усомнился, что ты говоришь правду».
Это происшествие вызвало среди врачей нашей больницы много толков; говорили, разумеется, о дикости и жестокости русского народа, обсуждали вопрос, имел ли право дежурный врач выписать
больного, виноват ли он в
смерти ребенка нравственно или юридически и т. п.
Дифтерит у
больной был очень тяжелый, флегмонозной формы, и несколько дней она была на краю
смерти; потом начала поправляться.
Но раз у
больной нарыв печени, то необходима операция (в клинике это так легко сказать!). Я стал уговаривать мужа поместить жену в больницу, я говорил ему, что положение крайне серьезно, что у
больной — нарыв во внутренностях и что если он вскроется в брюшную полость, то
смерть неминуема. Муж долго колебался, но, наконец, внял моим убеждениям и свез жену в больницу.
Меня пригласили к
больному ребенку; он лихорадил, никаких определенных жалоб и симптомов не было, приходилось подождать выяснения болезни. Я не хотел прописать «ut aliquid fiat», я сказал матери, что следует принять такие-то гигиенические меры, а лекарств пока не нужно. У ребенка развилось воспаление мозговых оболочек, он умер. И мать стала горько клясть меня в его
смерти, потому что я не поспешил вовремя «перервать» его болезнь.
По требованию родителей было произведено судебно-медицинское вскрытие умершей; все ее внутренние органы оказались совершенно нормальными, как я и нашел их при исследовании
больной перед хлороформированием; и тем не менее —
смерть от этой ужасной идиосинкразии, которую невозможно предвидеть.
Впоследствии мнение Кохера о связи указанных симптомов с удалением щитовидной железы вызвало возражения, но тем не менее в настоящее время ни один хирург уж не решится произвести полного вылущения щитовидной железы, если ее заболевание непосредственно не грозит
больному неминуемою
смертью.
С особенною живостью припоминаю я, что уже незадолго до его
смерти, очень
больному, прочел я ему стихи на Державина и Карамзина, не знаю кем написанные, едва ли не Шатровым.
Я, конечно, и прежде знал, видел на каждом шагу, как любит меня мать; я наслышался и даже помнил, будто сквозь сон, как она ходила за мной, когда я был маленький и такой
больной, что каждую минуту ждали моей
смерти; я знал, что неусыпные заботы матери спасли мне жизнь, но воспоминание и рассказы не то, что настоящее, действительно сейчас происходящее дело.
— Ну, дай Бог тебе поскорее поправиться, — говорите вы ему и останавливаетесь перед другим
больным, который лежит на полу и, как кажется, в нестерпимых страданиях ожидает
смерти.
— Удивительно! — произнесла с снисходительной иронией
больная. — Неужто вы думаете, что я боюсь
смерти! Будьте честны, господин Лобачевский, скажите, чтό у меня? Я желаю знать, в каком я положении, и
смерти не боюсь.
Больной как-то просветлел и укрепился духом и хотя был так же слаб, как и прежде, но жгучие боли прекратились. Он стал говорить о своей
смерти, но в этих словах не слышалось не только страха, но даже сожаления о покидаемом мире.
Заботы о
больном отце и по хозяйству препятствовали княжне Лиде погостить в дядиной усадьбе со дня
смерти Анны Ивановны.
Когда последний сообщил
больному полученное из Грузина известие со всеми подробностями и заключил свое сообщение словами: «собаке — собачья и
смерть», то Степан Васильев укоризненно посмотрел на него.
«Восемнадцать лет — это целая жизнь! — проносилось в ее уме. — Да, несомненно, для нее это более, чем жизнь, это медленная
смерть… Ее жизнь…» — Наталья Федоровна горько улыбнулась. Эта жизнь окончилась в тот день, когда она в кабинете своего покойного отца дала слово графу Алексею Андреевичу Аракчееву быть его женой, момент, который ей пришел на память, когда она поняла внутренний смысл бессвязного бреда
больного Хрущева.
Клеопатра Петровна уехала из Москвы, очень рассерженная на Павла. Она дала себе слово употребить над собой все старания забыть его совершенно; но скука,
больной муж,
смерть отца Павла, который, она знала, никогда бы не позволил сыну жениться на ней, и, наконец, ожидание, что она сама скоро будет вдовою, — все это снова разожгло в ней любовь к нему и желание снова возвратить его к себе. Для этой цели она написала ему длинное и откровенное письмо...
Квартира молодого Пастухова расположена была на одной лестнице со стариком, прямо над его квартирой, и лежал
больной сын прямо над той комнатой, где лежал и приговоренный к
смерти старик.
Всегда одинокий,
больной и угрюмый, Василий Федорыч считал себя оброшенным и не видел иного выхода из этой оброшенности, кроме
смерти.
Целебные качества степных трав и степного воздуха очевидно доказываются удивительным восстановлением телесных сил кочевых башкирцев, которые каждую весну выезжают в свои степные кочи исхудалые, изможденные голодною зимою, и также исцелением множества
больных, уже приговоренных к
смерти врачами.
Всецело, повторяем, овладели им эти мысли после
смерти порученной ему
больной, во время сборов в Петербург.
Произошло ли это от того, что она все же привыкла считать графа близким себе человеком, или же от расстройства нервов, чем графиня особенно стала страдать после
смерти своего сына, родившегося
больным и хилым ввиду перенесенных во время беременности нравственных страданий матери и умершего на третьем месяце после своего рождения — вопрос этот решить было трудно.
К чести Федора Осиповича надо сказать, что обязанности врача он понимал очень высоко и не допускал, имея на руках
больного, отвлекаться лично посторонними делами, хотя бы эти дела составляли для него вопрос жизни и
смерти.
Нехорошо скрывать от
больного то, что он может умереть от своей болезни. Надо, напротив, напоминать ему об этом. Скрывая это от него, мы лишаем его того блага, которое дает ему болезнь, вызывая в нем сознанием близости
смерти усиление сознания духовной жизни.
— Петруха —
больной, он
смерти боится.
Синтянина находила этот разговор несколько неудобным для слуха
больной и, встав, опустила тихонько дверные портьеры. Глафира поняла это и, чтобы дать иной тон речи, шутливо просила Водопьянова, потчуя его чаем, «попробовать пред
смертью положить себе в этот чай рому», а он отвечал ей, что он «попробует пред
смертью чаю без рому».